– А ты, Чреватый, не меняешься, – тихо бросил Немой.

Лицо хозяина осталось прежним, лишь чуточку сузились зеленоватые глаза, и через секунду он так же негромко спросил:

– Немой? Зато ты поменялся, не узнать… Так это тебя ждут? – Немой наклонил голову. – Тогда пошли, чего стоять-то?

Он неожиданно быстро заспешил за стойку, нырнул, отодвинув серый занавес из некрашеного льна, в низкую дверь. Немой, быстро оглянувшись, скользнул за ним, почти упершись в спину корчмаря – тихо пыхтя, тот с натугой отводил в сторону рожок масляного светильника, вделанный в стену короткого коридорчика. Послышался тихий лязг – и небольшой квадрат стены ушел в темноту, открыв лаз, в который Немой ловко и без промедления юркнул, ухитрившись не звякнуть, не лязгнуть и не зацепиться ничем из своей амуниции. Он услышал, как корчмарь за спиной отпустил рожок – и стало темно.

Несколько секунд он стоял неподвижно, полный неприятного ощущения, что его – слепого – внимательно разглядывают из темноты. Потом негромкий девичий голос произнес:

– Он, все в порядке. – И зажегся свет газового рожка.

В колеблющемся, призрачном свете Немой увидел двух человек, одетых, как горожане – в сероватые просторные рубахи, синие штаны и короткие сапоги с завязками. Девушка лет восемнадцати с переброшенной на грудь великолепной косой держала в правой – уже опущенной, впрочем, руке пистолет, у кряжистого густобородого мужика был наготове самострел. Правда, он тут же опустил свое оружие, в спутанной бороде блеснули крепкие зубы – улыбка.

– Здорово, друг!

Помня об искреннем убеждении Ломка, что объятие без хруста в ребрах не считается, Немой успел подать руку. Ломок немедленно обиделся:

– Что ты мне руки тычешь? Или я не верю тебе, не вижу, что зла в ладони не держишь?! Обидеть не хочешь – так давай обнимемся, да поцелуемся, как заведено…

– Погоди, дядя Ломок, – остановила его девушка, и Немой вдруг понял с изумлением, что это Зоринка. Боги, как переменилась-то за три года! Так выходит, не восемнадцать ей, а шестнадцатый… – Дядя Немой, знаешь, зачем вызывали?